Web rodari.ru




Джанни Родари

Джельсомино в Стране Лгунов

Оглавление




Глава девятая,
в которой Джельсомино поет сначала в подвале, а потом в гостях 
у директора городского театра

   Джельсомино, как вы помните, заснул в погребе прямо на  куче  угля.  По
правде говоря, постель эта была не слишком удобной, но когда люди  молоды,
они не обращают внимания на неудобства. И хотя острые куски угля впивались
ему в ребра, это не помешало Джельсомино крепко спать и  видеть  сны  один
лучше другого.
   Во сне Джельсомино принялся напевать. У некоторых людей бывает привычка
во сне разговаривать. У Джельсомино была привычка во сне петь. Когда же он
просыпался, то ничего не помнил. Наверное, его голос выкидывал с ним такие
шутки в отместку за молчание, к которому хозяин принуждал его днем. Вполне
возможно, что таким образом голос вознаграждал  себя  за  все  те  случаи,
когда Джельсомино не разрешал ему вырываться на волю.
   Как  бы  там  ни  было,  своим  пением  во  сне  Джельсомино  перебудил
полгорода.
   Из окон стали высовываться возмущенные горожане:
   - Куда смотрит полиция? Неужели  никто  не  может  заставить  замолчать
этого пьянчугу?
   Полицейские между тем обшарили все улицы, но так и не нашли никого.
   Тем временем проснулся и директор городского  театра,  который  жил  на
другом конце города, километрах в десяти от подвала, где спал Джельсомино.
   - Какой необыкновенный голос! - воскликнул  он.  -  Вот  это  настоящий
тенор! Интересно, откуда он взялся? Ах, если б мне удалось заполучить его,
мой театр ломился бы от публики! Этот человек мог бы спасти меня!
   Надо сказать, что театр в этом городе переживал тяжелые времена  и  был
накануне полного краха. Певцов в Стране Лгунов было не так уж много, и все
они считали, что петь нужно как можно хуже. И вот почему: когда  они  пели
хорошо, публика кричала: "Убирайся вон! Хватит  выть!"  А  если  они  пели
плохо, публика приходила в восторг и восклицала: "Браво! Брависсимо! Бис!"
И певцы, разумеется, старались петь  как  можно  хуже,  лишь  бы  услышать
восторженные возгласы и аплодисменты публики.
   Директор театра поспешно оделся, вышел на улицу и направился  к  центру
города, откуда, как ему показалось, доносился голос. Однако  ему  пришлось
порядком помучиться, прежде чем он добрался до цели.
   - По-моему, он поет в этом доме, - говорил он. - Готов поклясться,  что
голос доносится вон из того окошка наверху...
   Часа два носился директор театра по городу  в  поисках  необыкновенного
певца. Наконец,  полумертвый  от  усталости,  уже  готовый  отказаться  от
дальнейших поисков, он набрел  на  подвал,  в  котором  спал  Джельсомино.
Можете себе представить, как он удивился, когда  при  слабом  свете  своей
зажигалки увидел, что обладатель необыкновенного голоса - паренек,  спящий
на куче угля.
   "Если он во сне поет так хорошо, что же будет, когда  он  проснется?  -
подумал директор театра, потирая руки. - По всему видно, этот парень и  не
подозревает, что его горло - это настоящие золотые россыпи.  Я  стану  при
них единственным рудокопом и составлю себе состояние, не ударив пальцем  о
палец".
   Он разбудил Джельсомино и представился:
   - Меня зовут маэстро Домисоль. Чтобы разыскать тебя,  я  прошел  пешком
десять километров. Завтра же вечером ты  непременно  должен  петь  в  моем
театре! А теперь вставай и пойдем ко мне домой репетировать.
   Джельсомино пытался было отказаться. Он твердил, что  хочет  спать,  но
маэстро Домисоль пообещал уложить его на  двуспальную  кровать  с  пуховым
одеялом. Джельсомино заикнулся было, что  никогда  не  учился  музыке,  но
маэстро стал клясться,  что  с  таким  голосом,  как  у  него,  нет  нужды
разбираться в нотах.
   Между тем голос Джельсомино тоже решил не теряться: "Смелее!  Разве  ты
забыл, что хочешь стать певцом? Соглашайся! Может быть, это принесет  тебе
счастье".
   Маэстро Домисоль положил конец разговорам, решительно взял  Джельсомино
за руку и силой потащил его за собой. Он привел его к себе домой,  сел  за
пианино, взял несколько аккордов и приказал:
   - Пой!
   - Может быть, лучше открыть окна? - робко предложил Джельсомино.
   - Нет, нет, я не хочу тревожить соседей.
   - А что петь?
   - Что хочешь... Какую-нибудь песенку... Ну хотя бы из тех, что  поют  у
тебя в деревне...
   Джельсомино начал петь свою любимую  песенку,  которую  так  часто  пел
дома. Он старался петь как можно тише и не сводил глаз с  оконных  стекол.
Те звенели и каждую секунду готовы были вылететь.
   Стекла уцелели, но в начале  второго  куплета  разбилась  люстра,  и  в
комнате стало темно.
   -  Прекрасно!  -  воскликнул  маэстро  Домисоль,   зажигая   свечу.   -
Великолепно! Чудесно! Вот уже  тридцать  лет,  как  в  этой  комнате  поют
тенора, и никому из них еще ни разу не  удавалось  разбить  даже  кофейной
чашечки!
   В конце третьего куплета случилось то, чего так опасался Джельсомино, -
оконные стекла разделили участь люстры.  Маэстро  Домисоль  вскочил  из-за
пианино и бросился обнимать Джельсомино.
   - Мой мальчик! - кричал он, чуть не плача от восторга. - Я вижу, что не
ошибся! Ты будешь самым великим  певцом  всех  времен!  Толпы  поклонников
будут отвинчивать колеса твоего автомобиля, чтобы носить тебя на руках!
   - Но у меня нет автомобиля, - заметил Джельсомино.
   - У тебя их будет десять, сто! У тебя будет свой особый автомобиль  для
каждого дня в году! Благодари судьбу за то, что  тебе  довелось  встретить
маэстро Домисоля! А теперь спой-ка мне еще что-нибудь.
   Джельсомино заволновался. Еще бы -  впервые  в  жизни  он  слышал,  что
кому-то нравится его пение. Не в его привычках было задирать нос, но  ведь
похвала каждому приятна. Он спел еще одну песню и на этот раз  дал  своему
голосу чуть побольше свободы,  совсем  чуточку,  да  и  то  ненадолго.  Но
натворил он таких бед, что всем показалось, будто наступил конец света.
   В соседних домах одно за другим повылетали все стекла.  Люди  испуганно
выглядывали из окон и кричали:
   - Землетрясение! Караул! На помощь! Спасайся кто может!
   С пронзительным воем помчались пожарные машины. Улицы  запрудили  толпы
людей, устремившихся за город. Многие несли на руках плачущих ребятишек  и
толкали перед собой тележки, груженные домашним скарбом.
   Маэстро Домисоль был вне себя от радости.
   - Грандиозно! Изумительно! Невиданно!
   Он расцеловал Джельсомино,  обвязал  ему  горла  теплым  шарфом,  чтобы
уберечь от сквозняков, потом  усадил  за  стол  и  угостил  таким  обедом,
которым можно было бы накормить целый десяток безработных.
   - Ешь, сынок, ешь, - приговаривал он, - попробуй вот этого цыпленка. Он
хорошо укрепляет верхние ноты.  И  вот  эта  баранья  лопатка  тоже  очень
полезна. От нее низкие ноты становятся  мягкими  и  бархатистыми,  Ешь!  С
сегодняшнего дня ты - мой гость! Я отведу тебе лучшую  комнату  в  доме  и
велю обить ее стены войлоком. Ты сможешь  упражняться  сколько  угодно,  и
никто тебя не услышит.
   Джельсомино очень хотелось выбежать на улицу и  успокоить  перепуганных
горожан или по крайней мере позвонить в пожарную  команду,  чтобы  они  не
носились понапрасну по городу. Но маэстро Домисоль и слышать  об  этом  не
хотел.
   - Сиди,  сынок,  дома!  Пусть  себе  мечутся!  Ведь  тебе  пришлось  бы
заплатить за разбитые стекла, а у тебя пока нет ни сольдо. Не говоря уже о
том, что тебя могут арестовать. А попадешь в  тюрьму,  тогда  прощай  твоя
музыкальная карьера!
   - А что, если я нечаянно сломаю ваш театр?
   Домисоль рассмеялся:
   - Театры для того и строятся, чтобы певцы могли в них петь. Театрам  не
страшны не только голоса певцов, но даже бомбы. Ну, теперь ложись спать, а
я тем временем сочиню афишу и немедленно отнесу ее в типографию.

Глава 10>>

<<Вернуться к оглавлению